Милосердие – это не милостыня


Эксперты Еврокомиссии выясняли, как в России чувствуют себя инвалиды. Оказалось, что не очень

Мой добрый питерский знакомый Юра Кузнецов, инвалид с глубокой формой ДЦП, рассказал историю из своей жизни. Шел Юра на работу (он работает консультантом по вопросам инвалидов в городской администрации), долго и трудно шел. Устал и присел на ступеньках в метро. То ли задремал, то ли глаза закрыл минут на пять. Когда очнулся, увидел возле себя горсть мелочи. «Ты представляешь, мне люди милостыню подавали… У нас представить не могут, что инвалид может ехать на работу, у нас инвалид — это убогий, которому не подать грех…»

Эпизод этот абсолютно точно характеризует отношение общества к своим обделенным здоровьем согражданам. Отсутствие полноценности по физическому принципу, хотя упоминать об этом вслух не принято, — фактически непреодолимый барьер к социальному равенству.

Собственно, социологическое исследование проблем инвалидности и реабилитации инвалидов в России, проведенное в рамках проекта Евросоюза, первое и столь обширное за последние 12 лет, почти в каждом пункте в той или иной степени подтверждало эту устоявшуюся общественную модель. Характерную не только для России. Действующие сейчас международные стандарты в отношении защиты инвалидов не имеют обязательной юридической силы. В 2006 году была завершена работа над проектом Конвенции о правах инвалидов. Если Россия ее ратифицирует, то поправки в законодательство неизбежно придется принимать.

Социологическое исследование, которое, кстати, эксперты ЕС делали при содействии Минздравсоцразвития, — это собранный «анамнез».

Самое напряженное место в истории болезни — уровень государственной поддержки. До 83% инвалидов оценивают его неудовлетворительно.

Стиль работы и уровень профессионализма сотрудников медико-социальных экспертиз в России остается столь низок, что практически каждый второй из опрошенных инвалидов признался в том, что ему постоянно приходится сталкиваться с огромными очередями, бюрократическими проволочками и иногда подчеркнуто унизительным отношением к себе сотрудников медико-социальной экспертизы. В среднем на переосвидетельствование уходит месяц стояния в очередях, если же инвалида сопровождает родственник, то ему неизбежно приходится брать отпуск.

Одна из героинь моих публикаций, много лет занимающаяся реабилитацией детей-инвалидов в творческих мастерских своего клуба, рассказывала, что не так страшна сама экспертиза, как ее результаты. Под каток чиновничьей логики: «Вот когда не смогут себя обслуживать, тогда и инвалидность восстановим» попали с десяток ее воспитанников, которым эту инвалидность сняли. Среди утративших право на государственную поддержку оказались мальчик, у которого разрушается бедренная кость, умственно отсталый подросток, мальчик с тугоухостью, девочка с двумя пальцами на одной из рук…

А устоявшийся стереотип, что инвалид — это человек, лишенный перспектив в жизни, привел к тому, что даже государственная программа по разработке и внедрению индивидуальных программ реабилитации практически потерпела крах. Подавляющее большинство инвалидов считают пустой формальностью программы индивидуальной реабилитации, от 36 до 56% (в зависимости от категории) их не имеют вообще и еще от 39 до 59% утверждают, что эти программы никак не повлияли на их жизнь — ни здоровье не улучшили, ни трудоустроиться не помогли.

Недобрым словом помянули монетизацию льгот 30% инвалидов.

Как и следовало ожидать, самым вожделенно недоступным для инвалидов остается в России незамысловатое приспособление под названием «пандус». У нас проще построить элитное жилье, чем пологий уступ для инвалидной коляски. Самое поразительное, что даже реабилитационные учреждения в большинстве своем не имеют этого архитектурного «излишества». Наличие «труднопреодолимых барьеров» в подобных местах отметили 45% инвалидов-опорников, 60% слепых, 35% неслышащих.

С транспортом та же история. 61% инвалидов-опорников практически не могут пользоваться общественным транспортом и именно поэтому автоматически лишаются возможности ездить на работу, даже если таковую удается найти.

Жизнь в российских городах устроена так, что для того, чтобы инвалид мог вести полноценную жизнь, с ним рядом постоянно должен быть близкий человек, который, по сути, на эту миссию положит и собственную жизнь. Получается, что непостроенный пандус или звуковой светофор — это не только самое распространенное ограничение инвалида в правах, это и удвоение инвалидности в буквальном смысле. Поэтому абсолютно закономерным оказывается, что наибольшее унижение и обиду инвалиды испытывают в медицинских учреждениях (44%) и в общественном транспорте (37%).

А еще инвалиды и члены их семей испытывают острый дефицит информации по всем вопросам, касающимся собственных прав и льгот, возможностей приобретения средств реабилитации, реабилитационных учреждений. Насколько минимизирует государство расходы на инвалидов с учетом этой информационной блокады, неизвестно. Однако до 57% опрошенных инвалидов говорят, что о новых нормативах и льготах узнают случайно и с большим опозданием.

И все же пессимистичность этого исследования была бы значительно выше, если бы не два пункта, в которых никак не оценивалось «поведение» государства, а оценивалось «поведение» здоровых граждан. Оказалось, что 50% здоровых соотечественников готовы к тому, чтобы инвалиды интегрировались во все сферы жизни обычных людей — это и совместное обучение, и работа, и необходимость переоборудования транспорта и общественных зданий. А на вопрос: «Согласны вы с тем, что необходимо что-то предпринимать, чтобы облегчить жизнь инвалидов?» — положительно ответили 95% опрошенных неинвалидов. Единственно, что вызывает недоумение: если подавляющее здоровое большинство так сострадательно, откуда берутся те, кто оскорбляет и унижает почти половину из всех опрошенных инвалидов?

Наталья Чернова

Новая газета, 01.12.2008

Назад